ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ЮРИЯ ГОНЧАРОВА

Юрий Данилович Гончаров (1923–2013) – воронежский прозаик второй половины ХХ века, ветеран Великой Отечественной войны.

Тема войны произведений Гончарова – не только огромное переживание, но и источник раздумий о времени и о себе, масштаб измерения событий и поступков. Он ушел из жизни в год своего девяностолетия, успев опубликовать за короткий период более полусотни повестей, рассказов, документальных очерков. Теперь его поздняя проза представляется духовным завещанием писателя.

О произведениях и их героях Почетного гражданина Воронежа, лауреата Государственной премии РСФСР Юрия Гончарова в день памяти писателя 20 февраля шла речь в лекции известного воронежского писателя и публициста Дмитрия Дьякова. Мы публикуем полный текст его выступления.

ПОЗДНЯЯ ПРОЗА ЮРИЯ ГОНЧАРОВА

«В каждую мою рукопись, представленную в издательство, цензура вгрызалась с особой подозрительностью, особым ожесточением. Я не знаю в Воронеже больше ни одного литератора, кого бы так старательно «опекали» цензоры, у кого бы любая не понравившаяся мелочь, деталь трактовались не иначе как «выпад», «очернение», клевета, идеологическая «диверсия», – вспоминал о своей писательской судьбе в СССР Юрий Данилович Гончаров, главный, пожалуй, воронежский прозаик второй половины ХХ века. Он ушел из жизни в этот день шесть лет назад, успев опубликовать за короткий период постсоветских бесцензурных лет более полусотни повестей, рассказов, мемуарных зарисовок, документальных очерков. Теперь вся эта его поздняя проза представляется не только духовным завещанием писателя, но и уникальным опытом противостояния государственной системе, основанной на цензуре и жестком подавлении свободомыслия.

Когда подступает мрак

Девяностые годы для многих писателей стали не только поминками по советской литературе, но едва ли и не поминками по русской словесности вообще. То, что тогда начало происходить в стране, в литературной и журнальной жизни, отдавалось стоном и зубовным скрежетом в сложившейся и устоявшейся советской литературной среде. Из официальных классиков шестидесятых-семидесятых и начала восьмидесятых равновесие удержать смогли немногие. Воронежец Юрий Гончаров прошел сквозь это время, вроде бы даже и не заметив его катастрофичности для искусства. Напротив, этот исторический период оказался для нашего земляка необыкновенно плодотворным: восемь повестей и несколько циклов рассказов, среди которых добротная дюжина мемуарных новелл, жанр которых сам писатель определил как «документальное повествование». Он как будто чувствовал, что бесцензурное время установилось в стране ненадолго, и торопился рассказать своему читателю о многом, невысказанном раньше.

Оттого, наверное, по яркости, глубине и неожиданности феномен поздней прозы Юрия Гончарова – не только несомненная творческая удача писателя, но и уникальное культурно-историческое явление, представляющееся теперь авторской попыткой осмыслить весь минувший воронежский век. Словом, тот органический сплав социальной остроты, актуальности и историчности мышления, философичности, лирики и сатирического гротеска, который предложил Гончаров в своих последних вещах, требует обстоятельного разговора.
Вся поздняя проза Ю. Гончарова четко помещается в систему координат Времени (ХХ век) и Места (Воронеж), а основным композиционным принципом здесь становится воспроизведение механизма индивидуальной (а не государственной) памяти в рамках этих, выбранных автором, координатах. «Как правило, человек осознает бренность и скоротечность бытия уже на самом конце, когда отпущенный ему срок почти весь позади, исчерпан и остался последний кусочек. Тогда возникает нечто вроде недоумения, несогласия, спора с велениями и законами природы: как, уже всё? Так быстро? Да я же ещё ничего не успел, ещё того-то не сделал, того-то не совершил… Наконец-то является догадка хоть с запозданием разобраться: как жил, на что потратил время, всегда ли разумно или не понимая сплошь и рядом его ценности и неповторимости. Настает пора критически оглянуться на прошлое, подвести хотя бы беглый итог», – размышлял писатель в рассказе «Вот и всё».
Название этого рассказа – знаково. Опубликованный в девятом номере журнала «Подъем» за 2010 год, он стал не только одним из самых последних сочинений писателя, но и его публичным прощанием с читателем.
Герой повествования – Леонид Васильевич Красиков – когда-то в далеком, еще предвоенном детстве провел лето в деревенском домике недалеко от Воронежа. Это место для него на всю жизнь осталось символом ушедшей безмятежности и покоя. И вот теперь, прожив долгую жизнь, Леонид Васильевич вновь отправляется в те самые места на встречу с беззаботными детскими ощущениями.
Но в том, некогда райском месте всё изменилось. Вместо дворянской усадьбы – психбольница, а вместо талантливых, добрых и хозяйственных крестьянских тружеников – вырожденцы, сутками обивающие пороги пивного ларька.

«Куда они все подевались, богатые и те, кто вообще что-то имел и за добро своё держался? – переспрашивает Красикова деревенский старожил. – Да ЧеКа их таких забирала. А если ЧеКа заберет – назад уж никто не вертался. Это у ЧеКи надо спросить, куда она такую уймищу народа подевала. Купцы, попы, дворяне, офицерье царское, разные начальники – где они? Ни слуху, ни духу… А потом и за крестьян простых взялись, что хлеб задарма отдавать упирались, идти в колхозы не хотели. А их мильёны… Где они, эти мильёны, ты можешь сказать? Кто-нибудь может сказать? Никто не может».

Эту историческую обреченность минувшего века для различных социальных групп воронежцев вобрал в себя, отразил и усилил черноземный пейзаж, который на протяжении всей творческой жизни Юрия Гончарова играл в его произведениях значимую роль. В прощальном рассказе писателя пейзаж стал не просто мрачным. Он – безнадежен.
«Солнце склонилось к закату. В такие часы его пылающий шар повисал над озером прямо напротив поселка. Водная гладь полыхала огнем, распространяя вокруг, далеко в лесные толщи, малиновый, розовый, кроваво-рубиновый свет. Но озерного зеркала теперь не существовало, разросшаяся поросль глядела из котловины угрюмо, мрачно, как-то даже зловеще-враждебно. Тот сумрак, что расползался по земле, по улицам поселка, казалось, выползал именно из этой котловины, был ее живым порождением, таящим в себе какие-то пока еще неизвестные, но явно недобрые, злые намерения».

Подобный окружающий мир отрицает любые варианты дальнейшего существования. У Красикова остается единственный выбор, которой он и делает в финале рассказа. Леонид Васильевич отказывается возвращаться домой, в город. Вместо этого он отправляется ночью в зону секретного объекта, охраняемого вооруженными часовыми (там, в этой теперешней зоне, когда-то и стоял дом, где прошло его счастливое детство). В финале повествования обреченную на трагический исход фигуру героя поглощает мрак.
«Еще несколько минут, увеличивающийся сумрак сольет все на земле в одну массу, сделает отдельные предметы неразличимыми, в том числе и контуры человека… На вышках обученные, натренированные стрелки. Если такой часовой с оптическим прицелом на своей снайперской винтовке стреляет – то не промахивается даже в густом мраке…»

Рассказ «Вот и всё» написан в самом конце творческой активности автора, в тот период, когда Юрий Данилович стремительно терял зрение, в буквальном смысле погружаясь во мрак повседневности. Рукопись этого рассказа, вместе с еще двумя он передал журналу «Подъем» в декабре 2009 года. Тогда же писатель прислал небольшую новеллу в «Воронежский курьер», который я в ту пору редактировал и к которому Гончаров всегда испытывал симпатию. Это была трагическая история местного скрипача-виртуоза Виталия Кофанова. В финале он, как и герой рассказа «Вот и всё», добровольно уходит из жизни, выбросившись из окна новостройки:
«Он падал к земле головой вниз. Дом был высок, полет длился долго, секунд пять. В такие мгновения они растягиваются до бесконечности… Но остановить падение было уже невозможно. Его ждали заляпанные штукатуркой доски и бревна, груды таких же красных, как его кровь, расколотых на мелкие куски кирпичей…»

Самоубийством героев Ю. Гончаров заканчивает два из четырех своих последних рассказов. Таким трагически обреченным получилось прощание писателя с читателями, творчеством, родным городом, с существованием на земле. «Но остановить падение было уже невозможно»…
Вообще поздняя проза Юрия Гончарова подчеркнуто экзистенциальна. Мне уже доводилось писать, что этот автор инстинктивно (в СССР экзистенциализм был идейно осужден) использовал идеи и методы этого философского направления на протяжении всего творчества (особенно близки писателю были мысли о человеческой данности и о нужде в нравственных ценностях). Поздняя же гончаровская проза представляется сплошными опытами на экзистенциальные темы сумасшествия и абсурдности окружающего мира. И добровольный уход из жизни его последних героев в таком контексте выглядит закономерным финалом всякого человеческого бытия. Ведь бытие не имеет смысла не потому, что человека в старости оставляют силы, а потому, что его физическое существование (жизнь) перед пропастью мрака (смерть) оказывается всего лишь предшествием подлинной человеческой сущности (идеи).

В этой связи показательно документальное повествование «Чуждый элемент» (2002), в котором писатель подробно описывает всевозможные «свинцовые мерзости», сопровождавшие его в жизни. Эту повесть, наряду с чуть ранее опубликованными «Первым рассказом» (1991) и «Лапшой из Конан-Дойла» (1999), можно считать необъявленной мемуарной трилогией автора.

Анатомия зла

На протяжении всего своего литературного пути Юрий Гончаров писал продолжение одной и той же книги. И в ее главном герое (пусть в разных ипостасях и в отличавшихся по времени и пространству обстоятельствах) нетрудно увидеть человека, которого писатель знал лучше других, – его самого. В поздних мемуарных произведениях этот человек, вырвавшись за границы цензуры, сбрасывает условную маску и начинает существовать и действовать уже под своей реальной фамилией.
«– Товарищ Гончаров? Говорит помощник заведующего отделом агитации и пропаганды обкома партии. Вам надлежит явиться к заведующему отделом товарищу Беляеву в пятницу ровно в двадцать два ноль-ноль. Вы меня поняли: в пятницу в двадцать два ноль-ноль.
– А для чего?
– Товарищ Беляев будет с вами разговаривать по поводу вашего литературного творчества.
– Но у меня еще нет никакого творчества, всего один рассказ в местном альманахе.
– Вот по поводу этого вашего рассказа и будет разговор».
С этого диалога начинается «Первый рассказ» – история возникновения многолетнего противостояния талантливого писателя диктатуре государственного абсурда. Эта тема объединяет всю условную мемуарную трилогию Юрия Гончарова, где основой конфликта становится желание автора самостоятельно, без всяких идеологических догм и установок, выстраивать собственную писательскую судьбу.

Но в стране победившего абсурда это невозможно. На строптивого автора обрушивается вся мощь провинциальной государственно-бюрократической машины. Так в его душе рождается страх, появление которого автор фиксирует со скрупулезностью естествоиспытателя-натуралиста: «Что-то холодное, противное, скользко-щекотное стало пробираться к моему телу под пиджак и рубашку сразу в нескольких местах, точно с полдюжины подвальных крыс с царапающими лапами, мокрыми хвостами выбрались из своих укромных местечек и лезли на меня, пытаясь взобраться к самому горлу».

Примечательно, что эта драма конкретной писательской судьбы разворачивается в Воронеже – городе, в котором Юрий Гончаров прожил всю жизнь. По этой причине, его мемуарные рассказы наполнены не только конкретной воронежской топонимикой, но и реальными персонажами местной партийной и литературной власти. Их автор рисует с уничтожающим гротеском.

«Николай Гаврилович Беляев начальствовал над агитацией и пропагандой в обкоме партии. Белесо-бесцветный, с холодными синеватыми глазами – такой остается после стирки в корыте вода. Взгляд на подчиненных немигающий, остановленный. Взгляд удава, который вот-вот проглотит. Лицо всегда с одним и тем же выражением – тоже неподвижным, остановленным, без единой капли тепла. Никто из подчиненных, подведомственных ему людей никогда не слышал от него ответа на свои приветствия – словно бы «Добрый день, Николай Гаврилович! Здравствуйте, Николай Гаврилович!» не проникали в его уши. Доклады, отчеты вызванных к себе в кабинет Беляев выслушивал в непроницаемом молчании. Когда же он начинал говорить сам, то всегда в одном и том же тоне: недовольно-раздраженном, в тоне разноса, выговора, «накачки». («Лапша из Конан-Дойла»).

«Через комнату технической секретарши, а затем и через приемную, не взглянув на меня, в кабинет прошел плотный, среднего роста человек в «сталинском», как на портретах вождя, кителе из кремовой чесучи, с блестящими золочеными пуговицами, в такой же кремовой, в один тон, чесучовой «сталинской» фуражке с твердым околышем, прямо, тоже как у Сталина, сидевшей на его голове. Я понял, что это хозяин кабинета, первый секретарь райкома Федор Михайлович Хренов». («Чуждый элемент»)

«Он всегда был официален, сух, сверх меры серьезен. Говорил – словно бы читал с печатного листа: готовыми, законченными фразами. К этому надо прибавить его двухметровый рост: все перед ним должны были закидывать головы назад, чтобы смотреть ему в лицо, он же смотрел на всех сверху вниз. Фигура его была тонка, как жердь, движения – неторопливые, рассчитанные, ничего в них лишнего, с большой долей важности и солидности. Перед ним робели даже его давние сотоварищи по профессии, что же говорить о голодном студенте двадцати двух лет в замызганной фронтовой шинели, явившемся перед такой монументальной фигурой с первым своим рассказом на тетрадочных листочках в клеточку и линейку, – одинаковой бумаги или целой тетрадки по тогдашней скудости и бедности быта у меня не нашлось. К тому же при первых своих словах я совершил оплошность: назвал его «товарищ Серге́енко». Он холодно и веско поправил меня: Сергее́нко, – чем окончательно вверг в растерянность и смущение». («Первый рассказ»)…

Подобных персонажей в поздней прозе Гончарова – множество. Они мелькают во Времени, заселяя конкретное Место, образуя здесь территорию абсурда, с характерными для нее отсутствием логики, идеологическими запретами, белыми пятнами цензуры и тотальным всепоглощающим звериным инстинктом бдительности.
При этом все эти образы не рассыпаются на куски, не превращается в пунктир, а объединяются в одно понятие: государство. Происходит это по той причине, что масштабом всех абсурдных воронежских историй становится реальная жизнь одного конкретного человека – автора повествования Юрия Даниловича Гончарова, который подробно и обстоятельно рассказывает читателю, как выбраться из роковой петли, уготованной непокорному гражданину чрезмерно бдительным обществом и как вообще уцелеть в мире господствующего государственного абсурда.

И здесь писатель вновь прибегает к арсеналу экзистенциальных средств выражения, определяя в качестве основной защиты человека от мира абсурда – его, человека, внутреннюю свободу (индивидуальное воображение). К слову, экзистенциалисты вообще считают отсутствие воображения едва ли не самым смертным грехом человека. Исходя из этого, труд писателя рассматривается в рамках этого мировоззрения исключительно как основанный на воображении. По той же причине, считают экзистенциалисты, любой автор уже изначально является внутренне свободным.
В этой связи любопытны рассуждения Юрия Гончарова из «Первого рассказа», когда, впервые испробовав на себе мощь давления идеологического государственного пресса, начинающий писатель стоит перед выбором – оставаться ли ему в профессии дальше или же уходить из нее в спокойную жизнь. «Писательства я все же так и не бросил, – пишет Гончаров. – Почему? Трудно это простыми и понятными словами объяснить. Наверное, потому, что, как говорил Паустовский, писательство – это не профессия, которую можно много раз в жизни переменить, а призвание. Бес, который вселяется, и его уже не выгонишь никакими средствами. А может быть, это сам бог действует через избранного им для этой цели человека. Во всяком случае – страсть эта оказалась сильнее желания с ней расстаться. Даже тюрьма и каторга, даже угроза смертной казни не вылечивают от нее».

Вот по этой самой причине, даже, несмотря на то, что никакого шанса на будущее в стране победившего абсурда у молодого автора не было, он все равно вступает в схватку и в итоге одерживает свою главную победу. Его профессиональное воображение, гражданская гордость и человеческая любовь к землякам оказываются сильнее и долговечнее стального мира советского абсурда.

«Численность КПСС равнялась почти 19 миллионам человек, – читаем в финале «Чуждого элемента». – Никогда еще в мировой истории не возникало такой огромной армии, столь рабски, механически послушной своему командованию. Говорилось и верилось, что каждый – неустрашимый боец, твердый, как закаленная сталь, чуждый трусости, малодушию и предательству… И никогда еще в решающие моменты не проявлялось такое бессилие, не происходило такого позорного, молниеносного поражения». Экзистенциальные схемы имеют тенденции воплощаться не только в литературу, но и в саму жизнь.

Граждане и оккупанты

Когда Юрия Гончарова называют писателем военной темы, это не совсем верно. Конечно, фронтовые повести и рассказы принесли ему всесоюзную славу и даже Госпремию, но если говорить о главной теме его творчества, то это, конечно же, тоска по уходящему воронежскому времени и исчезающим вслед за ним милых и дорогих сердцу писателя частностях, мелочах, деталях, вещах, словах и нравственных ценностях. В поздней прозе Гончарова это особенно чувствуется. Но есть в ней одно произведение, где тоска по уходящему переплетается с военной темой. Так возникает пронзительная баллада о мирных жителях, которые сражались за свой город в далеком сорок втором году на Чижовке.

«Мне часто видится одна и та же картина, – пишет автор, – внизу, под дамбой, в сером тумане рассвета, цепочкой, друг за другом, с винтовками на плечах, вещевыми мешками за спиною, тяжелыми от патронов, к крутым скатам нагорья идут те легендарные воронежцы, из которых сейчас уже никого нет… Горит, чадит на горе город, полный иноземных врагов, их рубежи – это сотни стальных стволов, где-то за домами их широкогорлые минометы, пушки на литых железных колесах, где-то затаились, пребывая в постоянной готовности, их танки, – а они, сотня воронежских жителей, только с винтовками и одним автоматом, идут на всю эту мощь… И не только за свой любимый, в садах и парках, Воронеж, в каком они жили, какой они знают, но и за тот древний, бревенчатый, что когда-то предки поставили на этом нагорье»…

О легендарных бойцах того отряда местные писатели рассказывали не раз. Еще в 1948 году, сразу по горячим следам, воронежский литературный «генерал» Михаил Сергеенко опубликовал очерк «О тех, кто сражался за Воронеж», выдержавший два издания за короткий период. Позже, уже в другую историческую эпоху, Владимир Кораблинов посвятил тем событиям повесть «Горы Чижовские» (1964). И вот, еще три с лишним десятилетия спустя, свое слово о земляках, защищавших свой город, сказал Юрий Гончаров, опубликовав в 1997 году документальную повесть «Поклонимся!».

Все эти три книги – абсолютно разные. У Сергеенко в центре повествования – непрерывный двухдневный бой, описанный автором с азартом и в мельчайших деталях. Этот бой символизирует противостояние идеологий, а люди присутствуют на страницах очерка лишь затем, чтобы подтвердить какие-то пропагандистские сталинские тезисы. Повесть Кораблинова по мысли противоположна очерку Сергеенко. Здесь уже романтическая история о любви жителей к своему городу, об особой, не подверженной никаким идеологиям, воронежской ауре, о том, что истинная ценность человека, его честность и патриотизм, измеряется отнюдь не пропагандистскими лозунгами и партийными характеристиками.

Проблематика документальной повести Гончарова лежит глубже. Здесь речь идет о коллективной и персональной ответственности за совершаемые поступки. О подвигах и о подлости. И еще – о памяти, которую на официальном уровне, к сожалению, зачастую определяет все та же живучая государственная подлость. Кстати говоря, подобная проблематика составляет философско-историческую концепцию и всей военной прозы писателя. Но здесь, в документальной повести «Поклонимся!», Юрий Гончаров, в очередной раз четко фиксируя категорию Места, впервые осознанно дробит категорию Времени взглядом из будущего и прошлого. Подобное фотографическое, нелинейное и прерывистое повествование создает эффект кубистского монтажа, своего рода варианта воронежской литературной «Герники».

С помощью такого приема писатель показывает, что любая война, любая критическая ситуация – «неумолимо отсеивает и отбрасывает в мусор мнимые величины, даже с маршальскими петлицами, выбирает и ставит впереди, во главе настоящих – и духом, и характерами, и делами, действительно соответствующих труднейшим задачам, действительно способных выручить, повести за собой, помочь, спасти…». Вот почему в истории отряда воронежских добровольцев автор видит продолжение древних традиций, когда жители городов-крепостей в роковые минуты выходили на крепостные стены и насмерть стояли за свою землю. Это, по Гончарову, и есть подлинный смысл понятия «гражданин города». А вот антиподами этому понятию – воронежскими антигероями и антигражданами – у писателя в очередной раз становятся люди власти.

«Обкомовские и горкомовские деятели не только не оказались героями, которых теперь мы могли бы с благодарностью вспоминать, у них не нашлось самого элементарного, что они были обязаны, должны были проявить в обстановке тех дней: чувства подлинной ответственности за судьбу города и его населения».

«Вина за то, что городу своевременно не была дана команда на эвакуацию и оставался в силе, продолжал действовать, не был отменен приказ не покидать рабочих мест, когда это стало уже бессмысленно, гибельно; вина в том, что стихийно начавшаяся эвакуация происходила беспорядочно, без всякого руководства, управления, указаний, просто как паническое бегство уже прямо из-под гусениц надвигавшихся немецких танков; вина за то, что в городе была брошена, оставлена врагам масса ценного имущества, продовольственных и других запасов, которые можно было бы спасти или хотя бы раздать населению, армии; что половина жителей вообще не смогла уехать, уйти, спастись и попала в фашистскую неволю, в ярмо оккупации, – вина за все это целиком и полностью лежит на тогдашних руководителях области и города».

Так в очередной раз в экстремальной ситуации смертельной битвы за родной город писатель продолжает исследовать многоликость добра и зла, утверждая вновь и вновь право на индивидуальность выбора для каждого человека при любых обстоятельствах. Тем более перед лицом смертельной опасности. И еще.

Именно в документальной повести «Поклонимся!» писатель наиболее четко выразил свое отношение к представителям местной власти: с одной стороны – мы, с другой – они. Мы – это жители, родители, дети и внуки которых живут на этой конкретной земле. Они же – чужаки, прибывшие в Воронеж из других земель для того, чтобы поставить на нашей земле очередной идеологический эксперимент, поживиться его плодами, а затем, едва в воздухе запахнет бедой, скрыться в безопасном месте.

«Работники обкома партии, комитета обороны умчались на автомашинах в Анну, когда город был еще полон людей, бросив город, его жителей, рабочих, служащих, его защитников, оставив им вместо себя лишь песню. Радиосеть в городе еще действовала, радиоцентр был еще цел, и из всех черных тарелок радио в домах и квартирах, из всех уличных радиорупоров, снова и снова повторялось, гремело, раскатывалось, неслось: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

Это бегство – несмываемый позор воронежского руководства. И если бы не подвиг простых горожан, многие из которых всё та же местная власть считала до начала трагедии неблагонадежными, репутация древнего города была бы опорочена навсегда. «Это не говорилось никогда прежде, – сообщает Ю. Гончаров, – это нельзя было печатно сказать, цензура немедленно вырубила бы эти строки, но сейчас это можно и надо наконец-таки сказать».

Показывая местную («пришлую») власть, как одну из разновидностей оккупационного режима, писатель Юрий Гончаров выходит за рамки чистой беллетристики и уже публицистическими средствами продолжает свою непримиримую и бескомпромиссную борьбу против любого насилия над человеческой личностью, против бюрократического равнодушия, подлости и предательства.

Был ли у него дар публициста? Несомненно. Собственно, начинал когда-то Гончаров как журналист, однако медленно, но верно литература вытесняли и журналистику, и публицистику. Впрочем, «вытесняла», думаю, не совсем подходящее слово – публицистический накал его прозы всегда был необычайно высок – недаром же его произведения в свое время обсуждались (и осуждались!) на закрытых заседаниях ЦК. Поэтому справедливее будет сказать, что слово и мысль Гончарова-публициста находили иной, «художественный» выход. Но вот в последние годы своего творчества, в те самые, отмерянные всем нам двадцать бесцензурных постсоветских лет, писатель вновь обратился к приемам открытой публицистики.

В документальной повести «Поклонимся!» Юрий Гончаров, сказав о позоре воронежской власти, заводит разговор об искуплении этой вины: «Может быть, наши городские правители когда-нибудь все-таки очнутся от своего бесчувствия в отношении всего того, чем славна наша воронежская история, и воронежским добровольцам, обильно полившим своей кровью улицы города в сентябрьских боях сорок второго года, все-таки будет поставлен заслуженный ими памятник. Эта давняя и распространенная традиция – из благодарного чувства ставить памятники своим горожанам, трудами, кровью, жизнями своими послужившим своему городу, своим землякам. Такие памятники стоял по всему миру. Некоторые сделаны выдающимися мастерами, которые считали для себя высокой честью выполнить такую работу. Вспомним Родена, изваявшего фигуры граждан города Кале».

Эта же тема – искупления вины власти перед горожанами – была посвящена и статья «Живая память и мертвые души», опубликованная в «Воронежском курьере» в канун 60-летия Победы. В той статье Гончаров, тщетно (как показали дальнейшие события) добиваясь увековечивания в городе памяти одного из командиров воронежского истребительного отряда Антона Ивановича Башты, писал: «И вот теперь, спустя 60 лет после небывалой войны, когда глаз уже не может обнаружить в городе ни одной нанесенной ему раны, мелкие и ничтожные духом и разумом, но зато чиновные, распоряжающиеся люди, не пережившие и не видевшие ничего, что несла с собою война, зато вольготно, вовсю пользующиеся плодами не ими одержанной Победы, отказывают в каких-то жалких рублях для памятной доски воину-спасителю Отечества от иноземного ига, от полного уничтожения. Это же позор! Позор для города, для миллиона живущих в нем горожан!»

Этот позор продолжает лежать на Воронеже и сегодня. Более того, в силу всевозможных исторических обстоятельств ХХ века, позор равнодушия не только прочно вошел в сознание представителей местной власти, но – увы! – и стал основой массовой психологии нынешних обитателей города.

Осознание этого было для писателя-фронтовика Юрия Гончарова огромной нравственной трагедией. Классик, опубликовавший в своей писательской жизни несколько почти безупречных в нравственном отношении вещей, не видел выхода из этой трагедии. Оттого-то герои его самых последних рассказов добровольно уходят из жизни…. Таковым оказался для него итог ХХ века.
Столетия, в котором, несмотря на великие злодейства, сам воронежский писатель Юрий Данилович Гончаров смог сохранить верность идеалам Добра. За них он и вступил в последний бой в своей поздней прозе.